Кто унаследует Кремль?
03 Декабря 2025
Photo: New-York Times*
Вопрос о том, кто унаследует политическую власть в России после завершения эпохи В.В. Путина, остаётся одним из ключевых в анализе современной российской политики. Несмотря на периодические ожидания резких изменений, эмпирические данные и логика функционирования российской политической системы указывают на высокую вероятность контролируемой трансформации с сохранением базовых принципов управления.
Современная российская внепарламентская оппозиция в целом не располагает институциональными, организационными и кадровыми ресурсами, необходимыми для участия в реальном распределении власти на федеральном уровне. За последние десятилетия её деятельность была сосредоточена преимущественно на протестной мобилизации и публичной критике, а не на создании устойчивых альтернативных структур.
Исключениями, обладающими заметным политическим весом, были А.А. Навальный (умер 16 февраля 2024 г. при обстоятельствах, вызвавших широко обсуждаемые подозрения в политическом убийстве)¹ и Б.Е. Немцов (убит 27 февраля 2015 г.)². После их устранения оппозиционное поле осталось фрагментированным и лишённым фигур, способных претендовать на системную роль. Большинство оставшихся акторов сознательно или вынужденно действует в жёстко очерченных рамках.
Основные претенденты на власть.
«Наследники»: второе поколение элит:
К этой группе относятся дети и близкие родственники действующих или бывших высших должностных лиц политического, силового и экономического блока. Среди наиболее заметных фигур: Д.Н. Патрушев, П.М. Фрадков, Е.Д. Бастрыкин, О.В. Сергун, Е.В. Тихонова (предполагаемая дочь В.В. Путина)³,и другие представители второго поколения элит.
Большинство из них заранее готовилось к занятию высоких позиций: соответствующее образование, стажировки, ранние назначения в крупные госкомпании и государственные структуры. Они представляют естественное продолжение текущей системы.
«Номенклатура»: аппарат второго эшелона:
Вторая группа — профессиональные управленцы, которые сделали карьеру благодаря лояльности, компетентности и умению работать внутри сложной бюрократической структуры: заместители министров, руководители департаментов, губернаторы, помощники и советники высокого уровня. Они обладают:
• глубоким знанием механики государственных процессов,
• устойчивыми горизонтальными связями,
• опытом работы в условиях централизованной вертикали.
Эта группа традиционно обеспечивала устойчивость российской (и ранее советской) бюрократии при смене лидеров.
Историческая преемственность и «ребрендинг» элит:
История России XX–XXI веков демонстрирует устойчивую модель: при формальной смене лидера или даже политического режима основной состав правящего класса в значительной степени сохраняется. Переход от позднесоветской номенклатуры к постсоветской, а затем к путинской вертикали сопровождался частичной ротацией, но не глубинной сменой элит. Аналогичная динамика вероятна и в постпутинский период.
Федеральный уровень российской политики редко был ареной для неконтролируемых колебаний. Локальные эпизоды (например, неожиданная победа спойлера в Берёзовском с последующим аннулированием⁴) так и остаются локальными. Факторы, способные радикально изменить конфигурацию элит, встречаются крайне редко.
Несмотря на санкционную политику и конфликты, США и ведущие страны Европы объективно заинтересованы в сохранении управляемой российской государственности по ряду причин:
• контроль над значительными запасами ядерных материалов (особенно на Урале),
• важные интересы в Арктике (в экспертной среде упоминаются неформальные консультации о формате взаимодействия, включая исключение Китая⁵),
• продолжающиеся коммерческие связи, включая закупки российского ядерного топлива.
Резкая дестабилизация России создала бы риски, сопоставимые с югославским кризисом 1990-х⁶, но в ядерном масштабе. Поэтому западные государства, скорее всего, будут поддерживать управляемый переход власти, а не революционный сценарий.
Российская оппозиция: почему она не станет фактором транзита власти.
Теоретически оппозиция могла бы претендовать на ограничённую роль в условиях частичной либерализации. Однако на практике этому мешают несколько факторов.
Во-первых, после устранения или маргинализации фигур, обладавших общенациональным авторитетом, в оппозиционном поле не осталось акторов, способных мобилизовать значимую часть общества.
Во-вторых, значительная часть эмигрантской оппозиции за годы обосновалась в Европе и Северной Америке⁷. Наличие стабильной жизни за рубежом делает их возвращение в Россию маловероятным даже в случае изменения политической ситуации. Их деятельность преимущественно ограничивается медийной активностью.
В-третьих, оппозиция демонстрирует хроническую неспособность к объединению: устойчивые коалиции не возникали или распадались в течение одного электорального цикла. Конкуренция за ресурсы и внимание западных институтов часто перевешивает попытки консолидироваться.
В-четвёртых, риторика части эмигрантских структур стала настолько радикальной, что делает невозможным их участие в любых сценариях умеренной трансформации. Призывы к «деколонизации» и кардинальному переустройству страны воспринимаются значительной частью общества как угроза государственности.
Таким образом, оппозиция остаётся маловероятным участником реального транзита власти. Даже в условиях «оттепели» диалог будет вестись, скорее всего, с умеренной частью уже существующей номенклатуры и технократами, интегрированными в систему.
2. https://www.gazeta.ru/social/2025/02/27/20625470.shtml?utm_auth=false
3. https://www.reuters.com/investigates/special-report/russia-capitalism-daughters/
5. https://sjms.nu/articles/10.31374/sjms.196
6. https://history.state.gov/milestones/1989-1992/breakup-yugoslavia