Между нами пропасть: миф о связи оппозиции с Россией
08 Декабря 2025
Photo: EP 2014*
Разговоры о «потере связи с народом» давно стали фоновым шумом вокруг российской оппозиции в эмиграции. От неё ожидают невозможного: одновременно быть видимой в Европе, слышимой в России и при этом не отрываться от реалий людей, живущих внутри страны под репрессиями. Любой политик за границей автоматически должен «доказывать», что у него есть связь с «реальными россиянами». Но если снять с этого требования эмоциональный слой, остаётся неприятный вопрос: а что вообще сегодня можно честно назвать связью между оставшимися россиянами и их “политическими представителями за рубежом” - и нужна ли эта связь тем, кто живёт внутри России?
То, что власть делает с этой темой, видно предельно ясно. Риторика о «предателях, вдохновляющихся горем Родины»¹, давно уже не просто эксцентричное мнение, а устойчивый официальный нарратив. Он встроен в заявления депутатов, сенаторов, культурных фигур и медийных лиц, которые воспроизводят старую советскую логику: уехал — значит, предал страну².
Если обратиться к данным «Левада-центра» по опросам обычных россиян, картина на первый взгляд выглядит довольно жёстко. В апреле 2025 года 37% респондентов назвали уезжающих «предателями и изменниками Родины», 36% посчитали, что они «не верят в будущее России», около трети связали отъезд со страхом новой мобилизации, тогда как позитивные интерпретации — «хотят добиться большего» (26%), «хотят устроить будущее детям» (18%) — звучали заметно реже (опрос апреля 2025 г.)³. В мартовском опросе 2024 года доля тех, кто видит в уехавших «предателей» и «не верящих в Россию», была ещё выше — 43% и 40% соответственно⁴.
Но эти результаты нельзя считывать примитивно, как «половина страны считает уехавших предателями». Во-первых, респондентам, очевидно, предлагали выбрать несколько вариантов ответов. Значит, один и тот же человек мог одновременно выбрать и «предатели», и «хотят добиться большего», и «боятся мобилизации». Это скорее набор ярлыков и объяснительных рамок, чем фиксированная позиция. Во-вторых, само слово «предатель» в таком опросе может означать очень разные вещи — от воспроизводимого пропагандистского клише до личной обиды: «они смогли уехать, а я нет». Мы не знаем, что именно люди вкладывают в этот термин, и не имеем права механически превращать его в однозначный диагноз отношения к эмиграции.
Интересна и возрастная картина: да, среди людей старше 55 лет доля тех, кто считает уехавших предателями, максимальна (около половины), но и в группах 18–24 и 25–39 лет такие ответы дают 35–40%⁴. Это уже нельзя объяснить одним лишь «советским бэкграундом» старших поколений. Здесь, судя по всему, работают и другие механизмы — чувство брошенности, непонимания, зависти, ощущение, что «нас оставили здесь разбираться самим». Дополнительный вопрос вызывает и тот факт, что 47% сторонников Путина называют уехавших предателями — что ожидаемо, — но то же самое говорят 19% тех, кто не одобряет действующую власть⁴. О чём это говорит на самом деле? У нас гораздо больше вопросов, чем ответов, особенно в ситуации, когда любая честная обратная связь изнутри России рискованна и часто невозможна.
Поэтому эти данные важны как указание на общую тенденцию - образ уехавших действительно во многом негативен и морально перегружен, - но они не дают простого вывода «россияне считают оппозицию предателями». Скорее, они показывают, насколько эмоционально и противоречиво осмысляется сама тема отъезда. Тем более когда левая рука путинского режима — пропаганда — делает своё дело, правая — репрессивный аппарат — закрепляет результат. И именно поэтому к этим цифрам нужно относиться критически.
То есть мы имеем две группы, живущие в принципиально разных режимах: одни — в логике выживания и избегания риска, другие — в логике долгосрочного планирования и адаптации. И обе стороны при этом существуют в условиях, где связь между ними либо опасна, либо функциональна.
Весьма любопытен здесь для сравнения белорусский опыт. Исследование о белорусской диаспоре после протестов 2020 года показывает, что в ситуации, когда открытая политика внутри страны стала невозможной, именно эмиграция фактически взяла на себя роль организованной оппозиции⁵. Диаспора одновременно продолжала сопротивление режиму, строила структуры политического представительства и пыталась сформулировать программную альтернативу для будущей Беларуси. Для этого использовались и уличные акции за рубежом, и новые медиа, и институции вроде офиса Тихановской, Координационного совета, Национального антикризисного управления.
Белорусский кейс часто приводят как пример того, что «связь возможна»: люди внутри протестовали, люди снаружи создавали политическую инфраструктуру. Но даже там связь была не симметричной. Внутри страны протест со временем был задавлен репрессиями, а диаспора, набрав политический вес, оказалась перед новыми дилеммами — уже не только как бороться с режимом, но и как выстраивать свою жизнь в новой реальности.
В России ситуация ещё более фрагментирована. С одной стороны, некоторые эмигранты сохраняют постоянную политическую активность в изгнании: содействуют гражданским инициативам и НКО, поддерживают независимые медиаканалы, обеспечивающие поток информации в Россию, и выступают в защиту политзаключённых или преследуемых активистов. Эти формы деятельности позиционируют их как неформальных политических представителей общества, лишённого институционального голоса. С другой стороны, мы слышим и такие голоса, как голос Евгения Чичваркина, публично дистанцировавшегося от оппозиции «до окончания склок»⁶, или более категоричную оценку Бориса Зимина после многих лет финансирования Фонда борьбы с коррупцией: «Значение оппозиции в изгнании минимально, если не равно нулю»⁷
А что в принципе может значит «связь» в российском контексте?
Связь - это не одно чувство и не одно действие, а комплекс отношений, удерживающий группы людей в состоянии взаимной релевантности - это и общие рамки восприятия и общность опыта, чувство солидарности и взаимной «видимости», ощущение, что «мы это часть одной истории», каналы коммуникации и инфраструктура взаимодействия, представительство и взаимная легитимация, то есть связь это способность одной группы представлять другую, действовать в её интересах. Каждый из этих элементов в отношениях между россиянами в России и за ее пределами или не реализован или существует с оговоркой.
Для политической эмиграции связь - это не про «тёплые чувства к России», а про легитимность, ресурсы и собственную роль в истории. Во политике в изгнании связь с «людьми внутри» — главный аргумент перед западными партнёрами. Европейские дипломаты и фонды регулярно дают понять - им было бы проще иметь дело с понятной структурой⁸, которая «представляет россиян», по аналогии с офисом Тихановской для белорусов. Пока вместо этого существует несколько конкурирующих центров, и каждый пытается доказать, что именно у него «настоящая аудитория» и «реальное влияние внутри России».
Внутри эмигрантской среды связь — ещё и инструмент борьбы за ресурсы. Скандалы вокруг ФБК, Free Russia Foundation, Ходорковского, Каца и других показывают, насколько плотно вопрос «кто говорит от имени россиян» связан с вопросом «кто получает деньги и внимание». В этой логике связь измеряется цифрами: просмотры, подписчики, охваты, “письма из России”. Политик, не доказывающий, что «за ним стоят люди», быстро превращается в обычного блогера.
Наконец, связь — это способ сохранить собственную идентичность как оппозиции. Пока существует нарратив «мы работаем для тех, кто остался внутри», оправдано и политическое самоназвание, и конфликт за статус «главной оппозиционной силы». Когда звучит, что значение оппозиции в изгнании для войны и устойчивости режима «очень и очень мало», это воспринимается болезненно именно потому, что бьёт по этой опоре.
Для оставшихся в России запрос на связь устроен иначе и куда прозаичнее. Из интервью активистов⁸ вылезает один и тот же мотив: людям нужен не «голос за них», а ощущение, что их не бросили, и конкретная помощь — эвакуация, адвокаты, деньги на передачи. Когда они видят конфликты и взаимные атаки среди оппозиции, реакция формулируется просто: «эти люди нам не помогут, выбираться придётся самим».
При этом те, кто остаётся, всё чаще говорят о разрыве опыта. Лозунг «Вы нас даже не представляете»⁸, обращённый когда-то к власти, сегодня всё чаще применим и к политэмиграции: «поуехавшие» лидеры мнений, живущие в европейском комфорте и разговаривающие с Европарламентом, объективно начинают видеть мир не так, как люди, живущие под уголовными рисками. Лев Шлосберг доводит этот тезис до предела: из-за границы, по его словам, нельзя «полноценно чувствовать страну», а электронная коммуникация — лишь «эрзац-впечатления».
В сухом остатке — две разные потребности. Эмиграции связь нужна как доказательство политической значимости и как канал к западным ресурсам. Тем, кто остаётся, в лучшем случае нужна ограниченная, аккуратная, не опасная связь. Всё, что выходит за эти рамки и требует от людей внутри России активности, лояльности или публичного отклика, почти автоматически превращается не в связь, а в колоссальный односторонний риск.
2. Bäcker, Roman and Daria Krasovskaia. “Russian Ruling Elite on Emigrants – Between Pragmatism and Dreams.” Russian Politics (forthcoming)
3. https://www.levada.ru/2025/05/27/emigratsionnye-nastroeniya-i-otnoshenie-k-uehavshim-aprel-2025/
4. https://www.levada.ru/2024/04/11/emigratsionnye-nastroeniya-i-otnoshenie-k-uehavshim-mart-2024-goda/
5. Jaroszewicz, Monika, Magdalena Lesińska, and Katarzyna Homel. “The Rise of a New Transnational Political Nation: The Belarusian Diaspora and Its Leaders after the 2020 Protests.” Rocznik Instytutu Europy Środkowo-Wschodniej 20, no. 1 (2022): 35–56.
6. https://www.youtube.com/watch?v=003_8gBbpO8
7. https://meduza.io/feature/2024/09/20/znachenie-oppozitsii-v-emigratsii-minimalno-esli-ne-ravno-nulyu
8. https://meduza.io/feature/2025/02/12/vy-nas-dazhe-ne-predstavlyaete